музыка
мик с теткой
erofeeva
Посмотрела гремучий лайв Holy Fuck и спросила себя: "Какого черта не помыла посуду? На дне кастрюли - тарелка. Поймай".
Сунула пальцы в холодную воду - изумрудно-зеленую от фэйри. Нет тарелки. Погладила дно кастрюли как уши собаки.
Всегда невпопад думаю о человеке, живущем в белом шаре. Так случилось и сейчас. Но лицо опять не прорезалось. Потому что шар матовый.
Катись по косогору, человек в белом шаре. А я засуну ноги в ботинки и пойду за молоком.

Мимо кустов шиповника шла старуха с такими глазами, будто завтра сойдет с ума. "А я не сойду", - подумала я. Нет. Нет.
Помню, как ночь за стеклом такси обрастала полосками света. Ночь неровно обросла огнями, люди обросли пучками близости. А то и клочковатыми усами.
Автомобиль плыл по линии, соединяющей энергосберегающее тепло и черный пейзаж с древесными силуэтами. Время исчезло, но оно же и набросилось (как оживший плед).

Каждый день изучаю заморские блоги о звуках. Каждый день у музыки разные лица. Неделю назад она была опушкой леса, перерастающей в пустырь. От пустыря шла дорога к вертолетной площадке.
Позавчера музыка превратилась в степь. По степи бежал ветер, а на горизонте шевелились люди-точки.
Может быть, человек в белом шаре - тоже музыка.
И вы. И я. И всё вокруг.

лампы
мик с теткой
erofeeva
В трамвае только и людей-то, что картофеленосый билетёр. Петербург отпечатал настроения на вашем лице. Любуйтесь в зеркале глазами-безднами. Лучше на закате.

Едешь в сумеречном автобусе мимо эстонских домов, смотришь на лампочки под потолками и желаешь секунду пожить в каждом чужом доме, в каждой комнате. Легко - сесть у окна, скорчить брови вслед колесам, уплывающим в европейские поля, обнять торшер.
Но надо быть собой. Хотя это не навсегда. Во-первых. А во-вторых, засыпая в несущемся кресле, ты сам сочиняешь кого хочешь у какого угодно окна.

Дворы в Петербурге холодны собой (как «хороши собой»), но теплы окнами. Контраст обступает по периметру – это как принимать душ с теплой водой и ветром из вентиляционного отверстия. Газовый нагреватель как-то раз барахлил, ты домывался растаявшими льдинами.
Зато проснулся, ожил, танцевал. Вкус чая – острый, индустриальный пейзаж будоражит.

Душ для пробуждения в себя – это черно-рыжие дворы в переулках, где мусорные баки горбятся под длинными окнами (как поющая блюз куча мусора в маппет-шоу), где видны ванны на кухне и мелькают белоснежные спины обитателей музея.

реки
мик с теткой
erofeeva
Родилась в маленьком городе – в толпе сопок, обросших густыми деревьями и кустами, как грудь большого существа. И рядом с двумя лесными реками. Одна – широкая, с травянистой окантовкой, запахом водорослей и мокрыми оборванными берегами.
Другая – горная и пенистая. Раньше не ценила этого чувства – когда прыгаешь с камня на камень у воды - там, где закончилась цивилизованная набережная и начался лес, ведущий к подножиям.

Горную реку помню сильнее. Зимой я иду вдоль нее по морозу утренними сумерками. Отправляюсь в заброшенный отель с витринами в пол. Да, они в пыли. Все равно через стекла пробьется свет – как пить дать. Солнце совсем уютное, когда тебе не надо торопиться. Ты сворачиваешься в клубок в ободранном кресле и смотришь, как первые линии света ложатся на стену.

Все кажется свежим.
И даже не кажется.

Холл пуст. Скоро кто-то отворит снаружи пыльную дверь и войдет. Метрах в пятистах отсюда раздается скрип валенок по протоптанной в сугробах тропинке.

Летом собираю жимолость у пыльной дороги в колючих кустах далеко от берега. Если заниматься собирательством в майке и шортах, исцарапаешь руки так, будто дралась с камышовыми котами. Преувеличиваю из-за того, что красиво звучит: «Дралась с камышовыми котами». На самом деле царапины как от домашних.

В лесном поле встречаются люди. Но я не говорю с ними. Пусть думают, что меня нет. Соберу ягоды и пойду к реке - стоять на мосту и наблюдать за водой, которая принеслась из верховий. Как за неведомым зверем.

В такие дни солнечно и жарко. А если это весна, то я сижу на бетонном покрытии и рисую волны. Мимо меня в полуводовороте ледяной воды несутся рыбины. Если шум надоедает, прислоняюсь к деревьям и рисую листья берез. Они так шелестят, будто просят: «Нарисуй нас скорее, запомни быстрее. Осенью мы скукожимся. Были. И нет».

Фантазия смешивается с реальностью. Получаются картины, в которых всеми фибрами стремишься поселиться. И даже живешь в них – в некоторых снах.

окно
мик с теткой
erofeeva
Из окна с утра идет ровный серый свет. Когда смотришь на его прогулки по улицам и домам, всегда обманываешь себя: "Такой свет - привилегия Петербурга. Нигде нет похожего". Особенно в январе или феврале.

Так думаешь.

Думать можно что угодно, но такой же свет есть и в Москве, и в Нижнем Новгороде, и на Камчатке, и, наверное, в Японии. Яркий серо-бежевый свет лезет сквозь неплотные жалюзи. Оказывается, серость и яркость соединяются. В оконных прямоугольниках кроме белесого неба видно окна рыжих домов, длинные зеркала новостроек, птиц.

В доме шуршит и переливается музыка. Из-за нее не слышу, как звучат улицы. Наверное, на мокрый снег наступают собачьи лапы. А на краю футбольного поля стоит колонка и исторгает омерзительную музыку. В универмаге эконом-класса по соседству кто-то в волчьей шапке называет кассиру не тот сорт мандаринов. Приходится пересчитывать. Но никто не злится. Мороз закончился.

А в тату-салоне сегодня никого. Принимают по записи, не дежурят как собаки на цепи. В магазине у больницы жарят пиццу и сворачивают шаверму. Сочни упаковывают в прозрачные пакеты, а шаверму - в матовые и хрустящие.

Вдалеке горит напольная лампа. В чашу плафона, распускающегося кверху бутоном, набились пучки пыли. Тень от чаши расцветает на стене желтым растением. Футболки лежат на сушилке. Верхняя гласит: "I prefer (стерто)ness". Интересно, что предпочитает владелец футболки? Madness? Forgiveness? Loneliness? Loveliness? Tigress?

По-доброму смеяться над собой - полезно. Или хотя бы улыбаться раз в день. Кошка Фанки по вечерам развлекается - кусает меня за икры. Охотится что твой тигр. Ноги, признаться, ей не по зубам. Но попытка - не пытка. Да и кошка, слава богам, не бульдог с мертвой хваткой.

дорожный рассказ
мик с теткой
erofeeva
- Мося, «чоко-пайки» у нас есть? - он надел шорты с белыми тапками, почесал живот и по-хозяйски гладит пальцы ее ног в белых носках.
- Щас, по ходу, жор нападет, - говорит она с верхней полки. Живота нет, волосы затянуты в пучок, на лице скука.
- Спускайся, принцесса моя, - хохочет он и звучно хлопает ее по заднице.

Время ужинать – швыркать чаем, чавкать печеньем и прилюдно называть друг друга обезьянами.

Я в купе. Это дополнительный поезд «Москва-Мурманск». Убогий железный призрак Советского Союза дребезжит сквозь пространство и время. Вагона-ресторана нет, за вереницей тарелок не спрячешься. Суровый усатый проводник напоминает вредное привидение в фуражке.

Read more...Collapse )

о домах
мик с теткой
erofeeva
Ради жизни в старом фонде люди готовы терпеть бесконечно вылетающие пробки, старух-процентщиц, алко-шизо-соседок с пистолетами и покрытых шерстью домовых (говорят, домовые существуют и, не поверите, способны любить/ненавидеть).
Даже рабоче-крестьянская зловещая Елизарь, где я жила во мраке под постпанк в наушниках, давала мрачное и страшное вдохновение. Шагая по проспекту Елизарова, я представляла 1957-й год – всё свежее и весеннее, скоро родится мой спившийся сосед, его радостно повезут из роддома.

Вы думали о месте, в котором сейчас живете? Кто там жил до вас? Что происходило? Люди танцевали, хохотали, спорили, скандалили? Всё на свете. Отсюда любовь к центру города. Многие хотят чувствовать историю, быть одновременно и здесь, и в другом времени. И тем вдохновляться. Какая жизнь без вдохновения? Правильно, никакая.

Переезжаешь на окраину. В спальный район. У окраин мало души. Это хорошо. Никакой тяжести прошлого – только ветер и пустота. Задумываюсь: «Что было тридцать лет назад на месте дома, в котором я сейчас живу?»
Ничего не было. Пусто. В этой местности нет душ умерших, потому что здесь тридцать лет назад никто не умирал. Это вам не Гороховая.

Всегда одни пустыри с высокой сухой травой, камышами и болотом. Ветер с залива носился по полям. Не свистел и не гудел, а только трогал уши бродячих собак. Может быть, недалеко горбилась свалка, собаки прибегали оттуда отмечать собачьи свадьбы.
Росли ли здесь деревья? Не думаю. Холодный воздух и ветер, которого как будто нет, потому что он ни с чем не сталкивается и оттого не звучит. И собаки ошиваются в этом беззвучии.

Сейчас иногда в вентиляционных шахтах дома завывает воздух. Как во французском замке.
И то хлеб.

summer '86
мик с теткой
erofeeva
Летний двор. Сушилка для белья между четырехэтажками – квадратный участок засыпанной мелкими камнями земли огорожен деревянными стойками. Они похожи на забор. Только доски прибиты горизонтально.
Это как часть детской площадки с песочницами. Я бы предпочла играть в подвале - искать подземный ход. Но мама не разрешает. Никто в пять лет не шастает по подвалам.

Внутри сушилки – море хрустящих камней. Между ними щемится трава.
«Щемиться» - интересное слово. Лет в пятнадцать я часто произносила слова «щемись» и «пасись». А лет в четырнадцать взяла моду отвечать грубым голосом: «Я пасу?»

- Девушка, не подскажете, который час?
- Я чо? Пасу?

Вернемся к сушильне. Квадратный забор с перетянутыми веревками казался мне нездешним и загадочным. Внутри квадрата застывает и мельтешит белье жителей окрестностей. Сушильня влечет.
Я бегала между хлопающими от ветра наволочками, играла в догонялки с собой или хохочущими ровесниками. Внутри тесной от шмотья сушилки мы были гостями другого мира. Магический реализм нападал исподтишка.
Едва я оказывалась внутри сушилки, все оказывалось возможным. Не удивилась бы троллю, выглядывающему из-за цветастых пижамных штанов. Или Карлсону, взлетающему над суетным миром в ворохе пододеяльников.
Но нет. Ни гномы, ни тролли, ни Карлсон мою сушильню не посетили. И привидений я до сих пор не видела.

Газданов
мик с теткой
erofeeva
Гайто Газданов пишет мне в уши
Мшистые басни плешивых старушек
С золотом зуба и ярким мейкапом.
«Там, где овчинку пора постелить,- говорит, -
Старый клошар выстилает бумагу».
Гайто Газданов идет сквозь туманы.
«Ласковый ангел страшнее обмана», -
Так утверждает.
Столетние сосны,
Левые руки и твердые весла,
Бутылку вина и за черный хлеб сдачу
Вижу иначе.

halloween
мик с теткой
erofeeva
Терпкие люди смотрят из грима.
Надю Петрову преследуют мимы.
Статуи носятся в бешеном ритме.
Мимы (смотрите!) промокли до нитки.
Метро затихает, город грохочет.
Бог Петербурга жителей мочит
Водой без разбору –
будь счастлив, будь горек.
Видно, наклюкался утром настоек.
В божьей усадьбе нехитрая кухня -
Водка, картошка, сладость вина
И куртизанка (ушла в пять утра).

Но рядом в углу ввечеру-поутру
Кто-то играет у бога в плену.
Скрипку услышишь? Значит, незримый
Песню поет тебе, мой любимый.
Милый мой друг, не жалей и не бойся.
Скрипка, пожалуйста, не расстройся.

Бог на кровати храпит, засыпает.
Тихий скрипач тебя сочиняет.

Старуха в баре (extended version)
мик с теткой
erofeeva
Старуха Кларисса жила над баром. Заведение светилось всю ночь. Она то сидела, то вальсировала с бокалом вина, покачивая полами черного вязаного тонкими нитями платья, то беседовала с посетителями.

(– Вы сегодня хороши.
– Шляпа с блошиного рынка.)

Лиза тем временем сидела в белой ночной рубахе под крышей в квартире старухи с покатым потолком и писала письма самой себе под светом торшера, обтянутого светло-зеленым шелком.

В августе асфальт шипел, комната с большой спальной кроватью пахла старыми деревяшками. Слева раскинулось окно - путь музыки через уличный воздух к ушным раковинам, а справа на всю стену тянулись книжные стеллажи. Стул в углу, одинокий без других стульев, молчал и иногда будто съеживался (но только в темноте). Жуки к зиме замирали и ползли в трещины, а весной, как делалось жарко, ползали по стенам поодиночке. Кот нерешительно входил в комнату из предбанника и ловил жуков, играя с ними подушками лап и слегка царапая холодные ещё стены верхнего этажа.

Утром старуха приходила пьяная и веселая, брала с полки первую книгу и читала оттуда пару абзацев вслух, вооружившись сигаретой.
- Люди как реки, - танцевала она, почти скандируя,и одновременно выгружая из баулоподобной сумки бутылки с вином - Вытекают, втекают, перетекают, исчезают, возникают. Просачиваются. Извиваются, корчатся, противоречат, бунтуют, съеживаются, распахиваются, окрыляются и тлеют.
Read more...Collapse )

?

Log in

No account? Create an account