реки
мик с теткой
erofeeva
Родилась в маленьком городе – в толпе сопок, обросших густыми деревьями и кустами, как грудь большого существа. И рядом с двумя лесными реками. Одна – широкая, с травянистой окантовкой, запахом водорослей и мокрыми оборванными берегами.
Другая – горная и пенистая. Раньше не ценила этого чувства – когда прыгаешь с камня на камень у воды - там, где закончилась цивилизованная набережная и начался лес, ведущий к подножиям.

Горную реку помню сильнее. Зимой я иду вдоль нее по морозу утренними сумерками. Отправляюсь в заброшенный отель с витринами в пол. Да, они в пыли. Все равно через стекла пробьется свет – как пить дать. Солнце совсем уютное, когда тебе не надо торопиться. Ты сворачиваешься в клубок в ободранном кресле и смотришь, как первые линии света ложатся на стену.

Все кажется свежим.
И даже не кажется.

Холл пуст. Скоро кто-то отворит снаружи пыльную дверь и войдет. Метрах в пятистах отсюда раздается скрип валенок по протоптанной в сугробах тропинке.

Летом собираю жимолость у пыльной дороги в колючих кустах далеко от берега. Если заниматься собирательством в майке и шортах, исцарапаешь руки так, будто дралась с камышовыми котами. Преувеличиваю из-за того, что красиво звучит: «Дралась с камышовыми котами». На самом деле царапины как от домашних.

В лесном поле встречаются люди. Но я не говорю с ними. Пусть думают, что меня нет. Соберу ягоды и пойду к реке - стоять на мосту и наблюдать за водой, которая принеслась из верховий. Как за неведомым зверем.

В такие дни солнечно и жарко. А если это весна, то я сижу на бетонном покрытии и рисую волны. Мимо меня в полуводовороте ледяной воды несутся рыбины. Если шум надоедает, прислоняюсь к деревьям и рисую листья берез. Они так шелестят, будто просят: «Нарисуй нас скорее, запомни быстрее. Осенью мы скукожимся. Были. И нет».

Фантазия смешивается с реальностью. Получаются картины, в которых всеми фибрами стремишься поселиться. И даже живешь в них – в некоторых снах.

окно
мик с теткой
erofeeva
Из окна с утра идет ровный серый свет. Когда смотришь на его прогулки по улицам и домам, всегда обманываешь себя: "Такой свет - привилегия Петербурга. Нигде нет похожего". Особенно в январе или феврале.

Так думаешь.

Думать можно что угодно, но такой же свет есть и в Москве, и в Нижнем Новгороде, и на Камчатке, и, наверное, в Японии. Яркий серо-бежевый свет лезет сквозь неплотные жалюзи. Оказывается, серость и яркость соединяются. В оконных прямоугольниках кроме белесого неба видно окна рыжих домов, длинные зеркала новостроек, птиц.

В доме шуршит и переливается музыка. Из-за нее не слышу, как звучат улицы. Наверное, на мокрый снег наступают собачьи лапы. А на краю футбольного поля стоит колонка и исторгает омерзительную музыку. В универмаге эконом-класса по соседству кто-то в волчьей шапке называет кассиру не тот сорт мандаринов. Приходится пересчитывать. Но никто не злится. Мороз закончился.

А в тату-салоне сегодня никого. Принимают по записи, не дежурят как собаки на цепи. В магазине у больницы жарят пиццу и сворачивают шаверму. Сочни упаковывают в прозрачные пакеты, а шаверму - в матовые и хрустящие.

Вдалеке горит напольная лампа. В чашу плафона, распускающегося кверху бутоном, набились пучки пыли. Тень от чаши расцветает на стене желтым растением. Футболки лежат на сушилке. Верхняя гласит: "I prefer (стерто)ness". Интересно, что предпочитает владелец футболки? Madness? Forgiveness? Loneliness? Loveliness? Tigress?

По-доброму смеяться над собой - полезно. Или хотя бы улыбаться раз в день. Кошка Фанки по вечерам развлекается - кусает меня за икры. Охотится что твой тигр. Ноги, признаться, ей не по зубам. Но попытка - не пытка. Да и кошка, слава богам, не бульдог с мертвой хваткой.

дорожный рассказ
мик с теткой
erofeeva
- Мося, «чоко-пайки» у нас есть? - он надел шорты с белыми тапками, почесал живот и по-хозяйски гладит пальцы ее ног в белых носках.
- Щас, по ходу, жор нападет, - говорит она с верхней полки. Живота нет, волосы затянуты в пучок, на лице скука.
- Спускайся, принцесса моя, - хохочет он и звучно хлопает ее по заднице.

Время ужинать – швыркать чаем, чавкать печеньем и прилюдно называть друг друга обезьянами.

Я в купе. Это дополнительный поезд «Москва-Мурманск». Убогий железный призрак Советского Союза дребезжит сквозь пространство и время. Вагона-ресторана нет, за вереницей тарелок не спрячешься. Суровый усатый проводник напоминает вредное привидение в фуражке.

Read more...Collapse )

о домах
мик с теткой
erofeeva
Ради жизни в старом фонде люди готовы терпеть бесконечно вылетающие пробки, старух-процентщиц, алко-шизо-соседок с пистолетами и покрытых шерстью домовых (говорят, домовые существуют и, не поверите, способны любить/ненавидеть).
Даже рабоче-крестьянская зловещая Елизарь, где я жила во мраке под постпанк в наушниках, давала мрачное и страшное вдохновение. Шагая по проспекту Елизарова, я представляла 1957-й год – всё свежее и весеннее, скоро родится мой спившийся сосед, его радостно повезут из роддома.

Вы думали о месте, в котором сейчас живете? Кто там жил до вас? Что происходило? Люди танцевали, хохотали, спорили, скандалили? Всё на свете. Отсюда любовь к центру города. Многие хотят чувствовать историю, быть одновременно и здесь, и в другом времени. И тем вдохновляться. Какая жизнь без вдохновения? Правильно, никакая.

Переезжаешь на окраину. В спальный район. У окраин мало души. Это хорошо. Никакой тяжести прошлого – только ветер и пустота. Задумываюсь: «Что было тридцать лет назад на месте дома, в котором я сейчас живу?»
Ничего не было. Пусто. В этой местности нет душ умерших, потому что здесь тридцать лет назад никто не умирал. Это вам не Гороховая.

Всегда одни пустыри с высокой сухой травой, камышами и болотом. Ветер с залива носился по полям. Не свистел и не гудел, а только трогал уши бродячих собак. Может быть, недалеко горбилась свалка, собаки прибегали оттуда отмечать собачьи свадьбы.
Росли ли здесь деревья? Не думаю. Холодный воздух и ветер, которого как будто нет, потому что он ни с чем не сталкивается и оттого не звучит. И собаки ошиваются в этом беззвучии.

Сейчас иногда в вентиляционных шахтах дома завывает воздух. Как во французском замке.
И то хлеб.

summer '86
мик с теткой
erofeeva
Летний двор. Сушилка для белья между четырехэтажками – квадратный участок засыпанной мелкими камнями земли огорожен деревянными стойками. Они похожи на забор. Только доски прибиты горизонтально.
Это как часть детской площадки с песочницами. Я бы предпочла играть в подвале - искать подземный ход. Но мама не разрешает. Никто в пять лет не шастает по подвалам.

Внутри сушилки – море хрустящих камней. Между ними щемится трава.
«Щемиться» - интересное слово. Лет в пятнадцать я часто произносила слова «щемись» и «пасись». А лет в четырнадцать взяла моду отвечать грубым голосом: «Я пасу?»

- Девушка, не подскажете, который час?
- Я чо? Пасу?

Вернемся к сушильне. Квадратный забор с перетянутыми веревками казался мне нездешним и загадочным. Внутри квадрата застывает и мельтешит белье жителей окрестностей. Сушильня влечет.
Я бегала между хлопающими от ветра наволочками, играла в догонялки с собой или хохочущими ровесниками. Внутри тесной от шмотья сушилки мы были гостями другого мира. Магический реализм нападал исподтишка.
Едва я оказывалась внутри сушилки, все оказывалось возможным. Не удивилась бы троллю, выглядывающему из-за цветастых пижамных штанов. Или Карлсону, взлетающему над суетным миром в ворохе пододеяльников.
Но нет. Ни гномы, ни тролли, ни Карлсон мою сушильню не посетили. И привидений я до сих пор не видела.

Человек в твидовых брюках
мик с теткой
erofeeva
Тревожно смотрит на потолок человек в твидовых брюках и синей рубашке.
«Где она и что с ней?» - задает он вопросы себе.
Писем нет уже тысячу дней. Пластинка кружится без внимания.
Он выходит из флигеля, выдувает из трубки дым на луну, высчитывает расстояние.
«Не было в ней ничего. Красота, да и только», - говорит он желтой планете, -
Напрасно я всё, напрасно. Но почему так горько? И зачем я печь натопил?»

«Горько! Горько!» - кричит у соседей свадьба.
Немного накатят и кинутся в пляс.
Вдалеке на горе у дряхлого дома
Сидит старик, светит глазами с истомой.
Человек в синей рубашке хочет, чтобы старик написал рассказ
О нем, о ней, о том, что никто никого не спас.
Надо закрыть дверь снаружи и отправиться к старику,
Взять по дороге вина в старой лавке, пару консервных банок рагу.
Пора перестать смотреть на твердую стужу.

Старик в клетчатом пиджаке ждет, что за ним придут,
Приголубят его одиночество, сбросят в колодец морозную тишину.
Соловьи отказались петь в темноте.
Человек в твидовых брюках несет старику свои ночи,
Как мешок с углём их волочит.
Идти далеко.
Рагу дребезжит в сумке (и вино из лавки не лучшего толка).
Куртизанки стоят на панелях,
Мечтают о менестрелях.

Человек в твидовых брюках не доберется к утру.

антикварный диван
мик с теткой
erofeeva
Карие глаза - на белом фоне под арками.
Острые зубы кусают несчастные уши.
Безвестных рассказчиков не забросаешь подарками
Ни изнутри, ни снаружи.
Серая мышь промелькнула случайно на тротуаре,
Разносчица писка и тишины.
Под кленовыми кронами в ворохе листьев
Разлеглись девицы на антикварном диване,
Огненно и бескомпромиссно обнажены.

призрак Ширли Мэнсон
мик с теткой
erofeeva
Ширли Мэнсон в красном халате
Шастает по балконам и лоджиям,
Хохочет не в тему, пугает людей,
Лезет на крышу, рассматривает колючий город
И кино-окна в доме с ребристыми стеклами.
Музыка гранж загибает ритмы,
Шепчет ведьмой: «You make me weak”.
«Веселый звук», - скажет Ширли.
Он ее раззадорит и, кажется, распалит.

В портьерах цвета бордо исчезают складки.
Холодный фронт наступает на пятки и пальцы ног.
В воздушных потоках теряется кочегарный смог.
Ширли перекладывает закладки.

Честно, бутылку водки за ночь
не может выпить гитарист Garbage.
Ширли трезва, кого-то в тумане зовет из окна,
Раскалывается на инструменты
и причудливые моменты.
Моменты бывают разные – впариваются в голову
Как товары широкого потребления в сумку-пакет.

Первый альбом корчится на полу
тысячу лет.

небо в городе П
мик с теткой
erofeeva
В городе П. небо падает вниз и тут же карабкается на карниз.
Небо не может взлететь. Нет крыльев. Ты подтолкни его через пыльные
трубы. Небо над городом – это призвание. Это признание в незнании мудрых,
в очеловечивании златокудрых демонов ночи, архангелов утра,
всех купидонов из вечера в день. Тех, кто в реальности - полутень.

пиджак
мик с теткой
erofeeva
Вокзалы тебе улыбаются тихо.
На стенах слова рассыпаются четко.
Сиреневый трепет на бляхе ремня
Выцветает портретом из прошлого века,
оттенком засушенных роз.
Моя вездесущая пошлость –
атрофия остатков надежды.
Они разлетаются утром (в пять тридцать)
Как рыбы в бурлящей воде.
На вешалке стынет как чайник в мороз,
Притаился в чудесном Нигде
Шерстистый кошачий пиджак.

?

Log in