сторож
мик с теткой
erofeeva
Бесконечных синих линий и убитых папирос
Не заметит пьяный сторож.
В диафрагме - дикий хохот. У окна лежит Барбос.
Под окном лежат две книги разворотами друг в друга,
Обнимаются страницей, переплет за переплетом.
А на выступах ребра - и начало, и зола.

Газданов
мик с теткой
erofeeva
Гайто Газданов пишет мне в уши
Мшистые басни плешивых старушек
С золотом зуба и ярким мейкапом.
«Там, где овчинку пора постелить,- говорит, -
Старый клошар выстилает бумагу».
Гайто Газданов идет сквозь туманы.
«Ласковый ангел страшнее обмана», -
Так утверждает.
Столетние сосны,
Левые руки и твердые весла,
Бутылку вина и за черный хлеб сдачу
Вижу иначе.

капитан
мик с теткой
erofeeva
Блюзы щекочут ушные проемы,
Как рыба-молот - твои водоемы.
Твои водоемы без дна и без берега.
Тонет корабль, пассажиры в истерике.
Мой капитан убежал в лес прибрежный.
Там ожидал его друг самый нежный.
Мой капитан врезался в сушу,
Там на поляне он тешит душу
Самообманом к нежному другу.
А пеликаны над их головами
Вьются по кругу как злое цунами.

halloween
мик с теткой
erofeeva
Терпкие люди смотрят из грима.
Надю Петрову преследуют мимы.
Статуи носятся в бешеном ритме.
Мимы (смотрите!) промокли до нитки.
Метро затихает, город грохочет.
Бог Петербурга жителей мочит
Водой без разбору –
будь счастлив, будь горек.
Видно, наклюкался утром настоек.
В божьей усадьбе нехитрая кухня -
Водка, картошка, сладость вина
И куртизанка (ушла в пять утра).

Но рядом в углу ввечеру-поутру
Кто-то играет у бога в плену.
Скрипку услышишь? Значит, незримый
Песню поет тебе, мой любимый.
Милый мой друг, не жалей и не бойся.
Скрипка, пожалуйста, не расстройся.

Бог на кровати храпит, засыпает.
Тихий скрипач тебя сочиняет.

Старуха в баре (extended version)
мик с теткой
erofeeva
Старуха Кларисса жила над баром. Заведение светилось всю ночь. Она то сидела, то вальсировала с бокалом вина, покачивая полами черного вязаного тонкими нитями платья, то беседовала с посетителями.

(– Вы сегодня хороши.
– Шляпа с блошиного рынка.)

Лиза тем временем сидела в белой ночной рубахе под крышей в квартире старухи с покатым потолком и писала письма самой себе под светом торшера, обтянутого светло-зеленым шелком.

В августе асфальт шипел, комната с большой спальной кроватью пахла старыми деревяшками. Слева раскинулось окно - путь музыки через уличный воздух к ушным раковинам, а справа на всю стену тянулись книжные стеллажи. Стул в углу, одинокий без других стульев, молчал и иногда будто съеживался (но только в темноте). Жуки к зиме замирали и ползли в трещины, а весной, как делалось жарко, ползали по стенам поодиночке. Кот нерешительно входил в комнату из предбанника и ловил жуков, играя с ними подушками лап и слегка царапая холодные ещё стены верхнего этажа.

Утром старуха приходила пьяная и веселая, брала с полки первую книгу и читала оттуда пару абзацев вслух, вооружившись сигаретой.
- Люди как реки, - танцевала она, почти скандируя,и одновременно выгружая из баулоподобной сумки бутылки с вином - Вытекают, втекают, перетекают, исчезают, возникают. Просачиваются. Извиваются, корчатся, противоречат, бунтуют, съеживаются, распахиваются, окрыляются и тлеют.
Read more...Collapse )

город Лиц
мик с теткой
erofeeva
Автобус ввернул свою тушу в ворота городка Лиц, похлопал боками, отряхнулся и заснул. Автостанция кипела от людей – как суп с креветками.
«Перевалочный узел нехилый»,- подумала я и посмотрела на Маргариту Кровопийчук. Внутри станции - средневеково, как в европейском здании, летает пыль, оседает на черных полах с размазанной в хаотичные узоры бывшей пылью. Ветер и руки полотеров создают искусство на заплеванном полу.
Сразу ясно, откуда прибыли архитекторы. Германия? Скандинавия?
«Точно не Япония», - изрекла Маргарита.
Read more...Collapse )

Маргарита утром
мик с теткой
erofeeva
Из утра Маргарита проскочила мимо золотозубой вахтерши. Проскочила в сумерки рекреации с жирными фикусами, усатой фигурой в углу и ламповым телевизором под мушьим потолком. Телевизор транслировал многосерийный фильм "Гостья из будущего".
От псевдомраморных колонн в темноту ветвились коридоры. Пахло холодом и белыми наволочками.

- Деточка моя! – показалась голова басовитой кастелянши, - Иди! Выдам подушек, чаем угощу.

Маргарита пошла. Кастелянная комната казалась большой, темной и уютной. Одну стену от потолка до линолеума заставили антресолями с дверцами из папье-маше. Под казенной лампой зазывно блестел настольный клетчатый полиэтилен. Маргарита выпила чаю с карамелью и улетучилась поесть.

Пока шла к закусочной на Елизаровской стороне, Маргарита думала о простой еде и нелюбви к леденцам. На пороге встретила угрюмую официантку с белыми бровями и посторонилась.

Оглянулась покурить. Рядом со столовой притихли трое — советский завод с ребристыми стенами, молчаливый дом эпохи конструктивизма и новостройка с одиноким «запорожцем» под окном.
«Запорожец» — белый, похожий на дворнягу. Маргаритин дед ездил на таком за тридевять земель собирать бруснику.

В закусочной с чувством жарили морковные котлеты. Маргарита искала в шипении растительного масла свежую мелодию. Из угла на нее как всегда свирепо (будто не зрачками, а белками глаз) посматривала тощая женщина в шапке из белого меха.

"Что же вы смотрите на меня? - хотела спросить Маргарита, - Страшными глазами буравите, ни стыда, ни совести".

Хотела, да не спросила. Съела котлеты и вышла вон.

кофе
мик с теткой
erofeeva
Джингуль намолотила кофе. Зерна вкусные, не выдохлись. Ожила. Открыла окна, а там море домов. Их будто сделали из прозрачного чуть оранжевого стекла. Никакого намека на бетон.
А все почему? Потому что весна хлопает крыльями. Ветер другой. Сны другие. Из окна смотришь в мир, и видишь каждую деталь, каждую муравьиную лапку. Музыка чеканит свой смысл, хочет что-то сказать, но не умеет. И книги рассказывают как жить. Знай себе слушай. И не забывай смотреть.

Джингуль жила рядом с автостанцией. Каждое утро к вонючему автобусу издалека медленно подкрадывалась приземистая старушка в черной вуали и черном платье, с белыми ногами и в круглых очках.
Шла она медленно, как зомби. Только зомби глупые, подумала Джингуль, а старушка более чем умна.

Сегодня перед посадкой в автобус старушка подняла нос с хищными крыльями (нос по ветру), приподняла вуаль и впервые за зиму посмотрела на Джингуль в окне.

Ночью Джингуль приснилось, что старушка пришла к ней на чай. Во сне Джингуль мечтала оживлять кукол, но не знала, как. А старушка знала.
«Чего тут думать? – закряхтела она, - Найди комнату с куклами, а потом обними и поцелуй каждую. Дальше жди. Кукла оживет. Но никогда не знаешь, добрая она будет или злая».

Джингуль вышла из квартиры и прошла в конец длинного металлического зала с дверью. За дверью томилась комната. Она напоминала то ли склад тканей, то ли закройщицкую.
Ворох тряпичных кукол с желтоватыми лицами и большими глазами томился в углу. Джингуль подкралась, обняла одну из кукол и поцеловала в синтепоновое лицо.

- Привет, - сказала кукла живым голосом и посмотрела на нее с горячим умилением.
Джингуль проснулась.

На следующее утро старушка в вуали снова ковыляла по тротуару в сторону автобуса. Наверное, собиралась на рынок, подумала Джингуль. И совсем не подозревала, что снится девице, пьющей невыдохшийся кофе в окне напротив автостанции.

Бордовый дом
мик с теткой
erofeeva
- Он немного в гетто, но хорош. Особенно когда солнечно.
- Ты говорила, что там опасно. Даже внутри.
- Бездомный толстый мальчик гадил в туалете. И двери выломаны. Но он же не знал, что тут бродит потенциальный покупатель. Это я о себе. Ох, какая там будет веранда после того, как настелим ламинат подороже.
- «Ламинат дороже настелили в гетто». Звучит как название фильма.
Read more...Collapse )

Тамара, свет и тётя Муля
мик с теткой
erofeeva
Старый носатый холодильник задребезжал в ночном остывшем воздухе чужой комнаты. Кровь в жилах Тамары почти застыла. Это была очередная детская весна, страшная и прекрасная. Кусок десятилетнего мая пришлось провести у тети Мули. Родители улетели проводить в последний путь тамарину бабушку.

Старая тетя Муля забрала Тамару к себе – ночевать в одной из двух комнат - на кровати под портретом ее покойного мужа, зависшим с черной лентой на ковре под потолком. В углу стоял древний вздыхающий и вздрагивающий холодильник из начала шестидесятых. За окном с шести утра грохотали вонючие автобусы.

По ночам Тамаре было страшно в закрытой комнате с портретом умершего дяди, почти как Джейн Эйр в красной комнате у Шарлотты Бронте.
Тамару не запирали, она будто сама себя запирала - никому не признавалась в том, что боится спать в комнате с портретом. Каждую ночь ей казалось, что дядюшкин портрет оживает и заманивает ее в страну портретов умерших людей.

Родители отдали Тамару пожить к тете вместе с лохматой собакой Булькой. Булька бегала по квартире с лаем, а ночью оставляла Тамару спать в одиночестве.

Тетя Муля не любила Тамару, но притворялась, что любит – по утрам будила сухим скрипучим голосом, щекотала пухлые бока и отправляла в школу.
Тамара брала набитый учебниками «дипломат» из черной пластмассы и шла по длинной солнечной улице Рябикова - мимо шуршащего парка, видеосалона «Колизей», обшарпанных гаражей, гостиницы для иностранцев, чугунной колонки с ледяной водой и районной библиотеки. Не успеешь оглянуться, окажешься у школы с корявыми стенами.

Тамара училась в четвертом классе, новая школа пахла известью и краской. Она шла по ступеням с чувством неуюта на плечах, мерзлого солнца в ребрах и непонятной радости – когда чего-то ждешь, и скоро лето, и можно много думать. Никто не залезет тебе в голову, как ни норови. А в голове целый мир, в него можно прятаться как в птичье гнездо, как в родной дом, в убежище, в корзину для белья. Ты на уроках и одновременно в убежище.

День нагревался, почти лето, почти свобода. Тамара шла к тете Муле на борщ другим путем - через торговый центр с ларьками, значками супергероев, хлебным магазином, мокрой землей, новой травой и ароматом грязи, от которого кружилась голова и хотелось приключений.

«Убегу, убегу, - думала Тамара, - Пусть чем я старше, тем мне страшнее. Но где-то есть свобода и счастье. И даже рядом есть – в холодрыге гремучих мелькающих автобусов, и уже не ночь, и призрак тетимулиного мужа не утащит меня в страну молчаливых портретов - ведь светло, днем он слабее».

Так размышляла Тамара, разглядывая прохожих, каждый из которых был вселенной, которую век бы открывать.
Вот оно – счастье на кухне окнами на запад, в заскорузлых конфетах «Мишка на севере», в замызганной вазе.
А когда-то придет другое счастье, Тамара будет летать от вдохновения и дарить миру свет, которого в ней очень много. Он, свет, никак не вырвется, не получается вырваться тамариному свету. Это наука – выпускать огни.

«Ничего. Я научусь его освобождать», - думала Тамара, смотрела фотоальбом с пляшущими людьми из пятидесятых и слушала, как шуршат тетимулины остроконечные тапки за окрашенной белесой краской дверью.

?

Log in